Назад

Мepoпpиятия oбществa Марины Цветаевой

2008 год

          
      В 2008 г. супруги Ванечковы были в Азербайджане.
      Пребывание в стране, где рядом – Нагорный Карабах, куда запрещено поехать, заколоченный армянский храм на главной улице в Баку, долгий ряд памятников с прекрасными молодыми лицами на кладбище - тех, кто погибли под танками, вошедшими в Баку в январе 1990 года.
      Рядом Каспийское море с верфями и кораблями, с морскими ветрами и вихрями, а недалеко от Баку огромный город древних рисунков на камне, а ближе к Кавказу - старые армянские и албанские храмы.
      Недалеко от моря – тысячи лет горит земля маленькими язычками пламени подземного газа и сотни лет тому назад построен храм огнепоклонников.
      И вдруг в эту атмосферу нереальности – тихий родной ветерок из Вшенор – почта принесла "Všenorský zpravodaj č. 3/2007", где на стр. 4-5 публикация «Письмо Марине Ивановне Цветаевой», автор которого - д-р психологии Мартин Яра, письмо, которому Марина Цветаева уже заранее радовалась.
     
     

      MАРТИН ЯРА

      Марина Ивановна,
      Я обращаюсь к Вам из той далёкой дали, которая дольше моей собственной памяти, даже – памяти нескольких генераций.
      Приветствую Вас из Праги, которую Вы так любили. Да, но ведь Вы меня не понимаете... Попробую по-русски:
      Извините, Марина Ивановна, я забыл, что Вы за те три года, которые прожили в Чехии, не научились чешскому языку, говорят, - не хотели... А сейчас понимаете? Нет? Обидно. А может быть, причина не в языке, а в душевном состоянии. Подождите, пожалуйста...
      Я постараюсь, Марина Ивановна, быть к Вам как можно ближе, или точнее, тщательно следовать за Вами. Правда, с опозданием, но с тем большим вниманием и уважением, пойду за Вами по Праге и её окрестностям.
      Впервые я вижу Вас на главном – Вильсоновом вокзале, 1августа 1922 года. Вы приехали с дочерью из Берлина. Вас встретил муж. Первую ночь Вы провели в общежитии, вторую – у его знакомых. Потом перебрались в деревню Новы Двур. Тесно Вам в комнатке у лесника и тоскливо... Но, может быть, я слишком усердно следую за Вами...
      Мы знаем, что в течение трёх следующих лет Вы сменили семь мест пребывания. За исключением виллы на Смихове – Шведская улица, № 1373 (помните тот балкон?) – Вы жили в деревнях, окрестностях Праги. Почти всегда бедно, но иногда счастливо...
      Но настоящим домом была для Вас Прага. Помните, что Вы о ней написали? «...Прага, по существу, ... такой город – где только душа весит. Я Прагу люблю первой после Москвы и не из-за «родного славянства», из-за собственного родства с нею: за её смешанность и многодушие.»
      Знаете, я думаю, что и в Вас было много душ.
      Поэтому Вы чувствовали Прагу своей, видели её по-своему и даже переименовали некоторые места. Под Вашим взором Влтава превратилась в реку Лету, сады, которые поднимаются к Граду и дальше – к Петршину и Бельведеру, были для Вас садами Семирамиды. Костёл святого Георгия построен из камня, сияющего как снег, поэтому он был для Вас «Святым Георгием под снегом». Но ещё смелее Вы присвоили один холм и одну скульптуру. Петршин для Вас - Гора. Вы, наверное, и не знали, что эта возвышенность задолго до Вас была известна, как место влюблённых. А Ваша «Поэма Горы» борется за любовь – и в то же время не скрывает её горького привкуса, её горя:
                          «Не обман – страсть и не вымысел,
                          И не лжёт, - только не дли!
                          О, когда бы в сей мир явились мы
                          Простолюдинами любви!»
      Мало, кто Вас понимал (но Вы же и не надеялись, что в трибунале русской литературной эмиграции найдутся такие, которые снизятся до уровня понимания поэта, нарушающего каноны поэзии и правила общественного тона). Самым близким существом был каменный рыцарь под Карловым мостом. Брунцвик – «страж над плеском века» стал Вашим другом, ангелом – хранителем, мифическим двойником. Подобность его лица с Вашим произвела на Вас такое впечатление, что он стал «символом верности себе (не другим)».
      Рыцарь и Гора всё там же. Прага Вас помнит, несмотря на Ваши нечастые посещения. Говорят, что Вы могли приехать раз, два в месяц. Ведь большую часть времени Вы жили в её окрестностях. Помните ещё странные названия этих деревень? Йиловищте, Збраслав... и, конечно, Вшеноры (в то время ещё Дольни и Горни Мокропсы). Как раз туда я недавно поехал – искать Вас. Поезд сейчас останавливается там же. Станция почти не изменилась. Вероятно, не изменились и направления некоторых дорог и тропинок. Если бы Вы пошли от станции налево вверх, Вы пришли бы к местной библиотеке. Там Вы нашли бы не только несколько книг Вашей поэзии и биографических книг о Вас, но и пани Саханкову, библиотекаршу и всё знающего местного гида.
      Она хорошо знает, где Вы жили во Вшенорах и кого посещали. Она повела бы Вас к вилле Боженка, где Вы читали друзьям по вечерам свои стихи. Боженку построил владелец вшенорского замка для своих дочерей. Сейчас, приведённая в порядок, она выглядит впечатляюще. Боженку Вы знаете... Вы знаете и то, куда теперь направляется мой гид. На несколько сотен метров выше Боженки на правой стороне стоит дом, сейчас – перестроенный. Здесь родился Ваш сын! Первого февраля 1925 года, в полдень, в снежную бурю. Из уважения и любви к Пастернаку, с которым Вы переписывались, Вы хотели назвать его Борисом, но потом уступили мужу и дали ему имя Георгий. Говорят, что и в память чешского короля Йиржи (Георгия) Подебрадского. Я ждал, что Вы посмотрите на меня из окна. Ведь сейчас не зима, а лето. Но – начался страшный ливень. Под зонтом мы с моим гидом возвратились к библиотеке. Мне показали путь к двум домам, где Вы жили. Переставший дождь вдруг начался с такой силой, что я спрятался под дерево.
      Стоял и думал о Вас. О женщине, которая после первой мировой войны осталась одна с двумя дочками в Москве, о женщине, пережившей смерть одной из дочерей и решившей ехать к своему мужу в Чехию. Думал о Вас, привыкшей жить в достатке, а позже во Вшенорах носившей воду. Думал о женщине, которая требовала абсолютных отношений, о той, что издала свою последнюю книгу в 1928 году и 10 лет спустя, возмущённая оккупацией Чехословакии, написала «Стихи к Чехии», вскоре вернулась в Россию и сорока девяти лет сама кончила свою жизнь... Я знаю, это уже не описание мест Вашей жизни, это мой сон о Вашей жизни. Дождь перестал. Я ещё успею дойти до костёла – говорят, там есть могилы русских эмигрантов. Я ещё хотел найти два Вашимх дома, но я бы опоздал на поезд... Извините.
      В поезде я думал о том, что надо бы извиниться перед Вами и за то, что во Вшенорах нет никакой заметной памяти о Вас. В Лозанне – на доме, в котором Вы жили в 1903–4 годах, значит, ещё ребёнком, висит памятная доска...
      Если бы я спросил Вас, хотите ли доску в Чехии, Вы бы сказали: « Не надо!». Марина Ивановна, наверное, Вас больше порадовало бы то, что во Вшеноры к Вам приезжала переводчица из Испании, или то, что сюда из-за Вас приехал полный автобус японских туристов? Или могло бы Вас порадовать то, что в Вашей Чехии сейчас живёт поэтесса, для которой образцом является Ваш стиль – экономный, полный значений, ударный и прерывистый. Это Яна Штроблова.
      А женщина, которая себя называет Радуза и которая больше любит петь, чем говорить, поёт о Вашей Горе. Марина Ивановна, Вы пережили саму себя. Вы же предсказали: «Современность это не то, что своё время перекричит, а иногда то, что его перемолчит».
      Пока я думал, поезд приехал на тот вокзал, на котором Вы в 1922 году выходили из поезда. А потом – спустя три года – «Рачте дале»! (Извольте пройти) – Вильсонов вокзал. Куда? В Париж! О том, что во Франции Вас ждёт изоляция и дезиллюзия, Вы ещё не знаете. Но наверняка знаете, что о Чехии будете тосковать. Не задерживайтесь! Я уже не следую за Вами. Чешское с л е д о в а т ь – в русском слове с л е д - память стопы.
      Прощаюсь с Вами.
      Кланяюсь.
      Au revoir, madame Tsvetaeva!
      Пардон, не забудьте: во Вшенорах на станции Ваши друзья ждут, хотят помахать Вам...
      С уважением
      Ваш М.Я.
          

      Назад